С суровой деловитостью бежали на свои боевые посты люди, их обгоняли, предупредительно сигналя, специальные и транспортные автомобили. Младшие специалисты, техники и летчики, жившие рядом с аэродромом, как это было предусмотрено планом тревоги, уже приступили к рассредоточению самолетов и пробе моторов. На летном поле стоял сплошной гомон ревущих на разные голоса боевых машин. От винтов расходились мощные струи воздуха. Они взметали вихри пыли.

Через пятьдесят три минуты, намного раньше положенного срока, все самолеты стояли на окраинах аэродрома в полной боевой готовности. Конечно, такой быстрый сбор, да еще в воскресный день, не мог нас не радовать. Но вряд ли кто подумал, что этого времени вполне достаточно для полного разгрома противником нашего аэродрома. Ведь мы еще жили и оценивали свою боевую готовность нормами мирных дней.

Командир полка, побывавший в эскадрильях, ничего не знал о целях тревоги. Кроме: «Проверить у всех личные вещи», что делалось при каждой учебной тревоге, он никакой задачи поставить не мог. Сверху пока еще ничего не сообщили.

Днем в эскадрилью приехал командир дивизии полковник В. А. Китаев и странным каким-то голосом сообщил о внезапном нападении на нашу страну немецко-фашистских войск. Одновременно он предупредил о возможности боевых действий со стороны Турции и Ирана.

Оказывается, уже несколько часов на западе шла ожесточенная война, а мы, приграничная кадровая воинская часть, имея хорошую связь с вышестоящими штабами, ничего не знали об этом. И даже когда командир дивизии сообщил о начале войны, кто-то усомнился:

— А не провокация ли это?

Начался митинг.

Все говорили о своей решимости разгромить агрессора. Никто не допускал мысли, что врагу удастся сломить советский народ. Мы не сомневались в победе, как никогда не сомневались в том, что грядущий день начнется с восхода солнца.