Квадратное, с веснушками лицо Петухова выражало уверенность. Он говорил убежденно и горячо, не заметив даже, как с носа упала защитная бумажка, обнажив обожженную кожу.

— Ну и черт с ней! — проговорил он на мое напоминание о бумажке. — Обойдусь без нее… Пойдем посидим в тени, а то с самого утра на ногах.

Сели на самолетный чехол под крылом. Тут же находился полевой телефон.

— Здесь мой КП, — пояснил Сережа, поглаживая шелушившийся нос. — Паршивый «руль», никак не хочет привыкать к южному солнцу. Второе лето мучаюсь…

— Ничего, воевать тебе он не помешает!

— К новому году война должна закончиться, — убежденно отозвался Петухов. — Рабочий класс Германии поможет…

К нам пришел заместитель командира полка по политчасти Иван Федорович Кузмичев и рассказал о правительственном сообщении, переданном по радио в 12 часов дня. Впервые узнали: бои идут от Баренцева и до Черного моря, немцы уже бомбили наши города, находящиеся глубоко в тылу.

Не сговариваясь, почти одновременно спросили:

— А как Турция, Иран?

— Пока неизвестно.

Небольшая фигура Петухова напружинилась.

— Черт побери, нужно смотреть за воздухом. — И, поднявшись из-под крыла, он стал обшаривать глазами небо.

Удивительно веселую музыку, песни передавало московское радио в первый день войны. Да и сведения о ходе боевых действий поступали спокойные. Ничего угрожающего, опасного не чувствовалось. Наоборот, сквозил оптимизм. Это до некоторой степени гармонировало и с нашим настроением. Но вот прошел второй день войны, третий… Из уст в уста полетели тревожные вести. Да и в оперативных сводках замелькали неутешительные сообщения. По всему было видно, что войска противника стремительно продвигаются в глубь страны. Турецкие и иранские пограничные части тоже начали подозрительную возню. Днем и ночью мы несли боевое дежурство. Однажды рано утром командир полка вызвал меня в штаб и по секрету сообщил: