Туман серой ватой облепил самолет со всех сторон, залил влагой передние стекла кабины, спрятал крылья так глубоко, что они виднелись только до моторов, остальная часть пропала в пелене, будто была обрезана. Воздушные винты острыми коками упрямо сверлили эту вату, исступленно молотили тяжелыми лопастями, будто пытались разорвать, рассеять ее, а она становилась все плотнее, все гуще, все теснее обволакивала кабину, моторы, крылья, и казалось, нет такой силы, которая могла бы одолеть, разорвать ее мягкие путы.

Константин Усенко старался не замечать тумана, не глядел на него. Одетый в еще новенький черного цвета кожаный реглан, перехваченный на груди лямками парашюта и привязных ремней, он привычно сидел в пилотском бронированном кресле и, положив правую руку на подлокотник, спокойно удерживал ею рог штурвала, только иногда пошевеливая им, когда планка авиагоризонта на приборе отклонялась от силуэтика самолета.

Константин пилотировал машину почти автоматически. Впрочем, внутренне он был настороже и, изменись положение стрелок на приборах, появись в гуле моторов незнакомые ноты или стрясись что другое, — готов был действовать немедленно. Но пока мысли его витали далеко. Усенко думал о превратностях своей судьбы, которая за короткое время уже сделала несколько довольно крутых поворотов. Он анализировал эти повороты, старался осмыслить их, выявить, если можно, закономерности, чтобы попытаться «хоть одним глазом» заглянуть в то недалекое будущее, к которому он сейчас летел.

В ноябре 1941 года 13-й авиаполк, потерявший в боях почти всех летчиков и самолеты, отправили в тыл на переформирование. В Балашове он пополнился летным составом, выполнил учебную программу пикирующих бомбардировщиков, восстановил боеспособность и (по весне выехал в Восточную Сибирь за самолетами. В середине июня машины были получены, и авиаполк собрался в обратную дорогу. И вдруг новый поворот! Приказали: Пе-2 передать морякам, а самим срочно переучиться на Пе-3 и прибыть в Москву.