- О каком разврате и о какой чистоте говорите вы? - спросил я.

- Я называю вещи их собственными именами. Я часто завидую вам, вашему спокойствию и чистой совести; я завидую тому, что у вас есть... Ну, да это все равно! Нельзя и нельзя! - перебил он сам себя злым голосом. - Не будем говорить об этом.

- Если нельзя, то хоть объясните, что или кто у меня есть? - спросил я.

- Ничего... Никого... Да, впрочем, я скажу: сестра ваша, Софья Михайловна. Ведь она сестра не очень близкая по родству?

- Троюродная, - отвечал я.

- Да, троюродная. Она ваша невеста, - сказал он утвердительным голосом.

- Вы почему знаете? - воскликнул я.

- Знаю. Догадывался сначала, а теперь знаю. Узнал от матери, недавно она мне писала, - а она там как-то... Разве в губернском городе не все известно всем? Ведь правда? Невеста?

- Ну, положим.

- И с детства? Родители решили?

- Да, родители решили. Сначала для меня это было шуткой, а теперь я вижу, что так оно, кажется, и будет. Я не хотел, чтобы это сделалось известным кому-нибудь, но не особенно горюю, что это узнали вы.

- Я завидую тому, что у вас есть невеста, - тихо сказал он, устремив глаза куда-то вдаль, и глубоко вздохнул.

- Не ждал я от вас такой сентиментальности, Сергей Васильевич.

- Да, я завидую тому, что у вас есть невеста, - продолжал он, не слушая меня. - Завидую чистоте вашей, вашим надеждам, вашему будущему счастью, нерастраченной нежности и любви, выросшей с детства.

Он взял меня за руку, заставил сойти с дивана и подвел к зеркалу.

- Посмотрите на меня и на себя, - сказал он. - Ведь что вы?

Гиперион перед сатиром козлоногим.

Сатир козлоногий - это я. А ведь я крепче вас; кости шире, и здоровье крепче от природы. А сравните: видите вот это? (он слегка коснулся пальцами начинавших редеть на лбу волос). Да, батюшка, все это "жар души, растраченный в пустыне"! Да и какой там жар души! Просто свинство...