Виктор Николаевич, человек росту невеликого, лобастенький, в вечных своих кирзовых сапогах, коротко объявил людям: "На этом поле заработали столько-то рублей... На этом - столько-то... А Иванов-Петров полдня работали, им вдвое меньше..."
Такой тут поднялся гвалт и крик, не то что на хуторе, а в далекой станице, наверное, слышно. Я и арбуз отставил, прикидывая, как помочь Виктору Николаевичу. Его ведь на куски сейчас разорвут.
Не разорвали. Коньков спокойно раздавал деньги. Гвалт стихал. Люди пересчитывали бумажки, прятали кто куда. Потом Коньков объявил: "Нужны люди на погрузку машин. Кто останется?" От желающих не было отбоя. Потом еще одно объявление: "Кто закончил работу, могут взять по два арбуза".
И все. Тишина, покой на бахчах. Несколько машин-рефрижераторов грузятся. Люди расходятся. Одни к хутору пошли. Другие - к работе. Мы с Коньковым беседуем. Я налегаю на арбуз, посмеиваясь, спрашиваю: "Каждый день такое при расчете?"
- Бывает, - уклончиво отвечает Коньков. - Деньги...
И в самом деле, деньги, жизнь. Единственная возможность заработать - это бахчи Конькова. До станицы - чуть не двадцать верст. Там сами без дела сидят. До райцентра - полсотни километров. Там закрылись все невеликие предприятия. А великих и не было.
В последний раз с Коньковым я виделся зимой. Приехал на хутор, зашел к нему. Поговорили о дынной мухе, которая начисто погубила прошлым летом урожай, об арбузных семенах, которые дороги, а покупать надо хорошие семена, и о том, что надо бы помаленьку начинать заниматься мясным скотом. Вон какие попасы, и сено заготовить можно. Но деньги...
Повторюсь, десять лет работает на задонской земле Коньков. Хор б ом не построил, "мерседесов" не купил. Трудится. Сам живет и другим помогает жить, создавая рабочие места на далеком хуторе, где развалился колхоз. И никаких песен про экономическую политику высоких властей: "Может, повернутся..." да "Может, оглянутся...".