— Готово, Александр Иванович, — ответствовал Казарян скромно, но с чувством собственного достоинства, как человек, выполнивший трудную миссию.

— Тогда жди. Сейчас освобожусь, — милостиво разрешил Смирнов. Пограничник понял, что пауза окончена, и заунывно продолжил:

— Ножом я пугал только. Я не хотел, я бухой был… Стоял бы спокойно, все в порядке было бы. А он меня сходу за пищик…

— Он мужик, солдат! Не мог перед тобой, сявкой, по стойке смирно стоять! Ты понимаешь, что теперь тебе на всю катушку отмотают?

— Я ж не хотел… Я попугать только…

— Об этом следователю расскажешь. Может, разжалобить сумеешь, а только вряд ли. Была без радости любовь, разлука без печали. Ваши дела, твое и Ященкова, передаются в прокуратуру.

— Похмелиться бы! — хрипло попросил Пограничник.

— Следователь похмелит, — пообещал Смирнов. Пограничника увели. Смирнов зевнул, неожиданно лязгнул зубами, удивился и смущенно объяснил:

— Не высыпаюсь. Такое дело. И еще: понимаешь, я на гниду даже разозлиться по-настоящему не могу. Вот в чем обида. А надо быть злым. К злости сила приходит.

— Все пена, Саня. Грязная пена. Самые страшные на дно залегли. Для них злость и бережешь!

Смирнов подошел к окну. В саду гуляли мамы с колясками, вовсю бегали неунывающие дети.

— Что у тебя там? Докладывай. — Он отвернулся от окна, сел на подоконник.

— По делу проходило одиннадцать человек. Пятеро деловых, остальные — так, с бору по сосенке. Семеро получили лагеря от трех до восьми, остальные в колонии для малолетних.

— Кто попал под амнистию?

— Все, Саня. Все!

— Черт бы нас побрал! Полную колоду тасовать. Обожди, я сам вспомню, кто там был. С покойничка начну. Леонид Жданов по кличке Жбан. Самсонов, кличка Колхозник, Алексей Пятко, кличка Куркуль, твой тезка Роман Петровский, кличка Цыган, и, наконец, Георгий Черняев, кличка Столб. Точно?