А сейчас…

А сейчас… прямо слуху своему не поверил Ефимов. Начал Беклемишев будто ладно: против забастовки в день Думы, против того, чтобы "думских звонарей" поддерживать, но дальше — о "кровавом воскресенье", о том, чтобы девятого обязательно бастовать… Да в каких словах… Хоть Павлову в пору…

Ефимовская спина, согнутая, давно уже ныла, но мастер не отгибался от «телефона», ловя каждое слово. Голос Сосипатра, вздрагивавший сначала от непривычки, должно быть, на людях говорить, звучал уже ровно и крепко.

— Девятого, стало быть, бастовать. Но я еще так скажу, товарищи. Одной забастовки, безусловно, мало. Стачка, какая б она ни была, все же дело, так прямо сказать, домашнее: дальше своего квартала, много, района, — не уходит. И получается вроде того, что у себя дома кулаком по столу стучать. По прежнему времени для острастки хозяину, для повышения заработка и иных, домашнего — так скажем — порядка дел, — и стачки, конечно, было достаточно. Но сейчас перед рабочим классом…

У Ефимова быстрым частым дрогом заморгали ресницы. «Классом»? Да он что, социал-демократ? Только от них о "рабочем классе" и слышишь".

— …перед рабочим классом покрупнее задачи: нынче надо крепко, под самый корень брать. Пора от таких забастовок, розничных, вообще, выступлений, переходить к общей организованной борьбе за общие требования. Пора выходить за фабричные стены — на улицу.

"На улицу? — задохся от волнения Ефимов. — Это что ж будет? К чему зовет?"

А Сосипатр продолжал. В цехе тихо стало совсем: никто не шаркнет, не кашлянет.