- Да, или философии, - прибавил он, понизив голос, - если это будет возможно.

- Он уже теперь силен как черт в философии, - заметил Шубин, проводя глубокие черты ногтем по глине, - на что ему за границу ездить?

- И вы будете вполне довольны вашим положением? - спросила Елена, подпершись локтем и глядя ему прямо в лицо.

- Вполне, Елена Николаевна, вполне. Какое же может быть лучше призвание? Помилуйте, пойти по следам Тимофея Николаевича... Одна мысль о подобной деятельности наполняет меня радостью и смущением, да... смущением, которого... которое происходит от сознания моих малых сил. Покойный батюшка благословил меня на это дело... Я никогда не забуду его последних слов.

- Ваш батюшка скончался нынешнею зимой?

- Да, Елена Николаевна, в феврале.

- Говорят, - продолжала Елена, - он оставил замечательное сочинение в рукописи; правда ли это?

- Да, оставил. Это был чудесный человек. Вы бы полюбили его, Елена Николаевна.

- Я в этом уверена. А какое содержание этого сочинения?

- Содержание этого сочинения, Елена Николаевна, передать вам в немногих словах несколько трудно. Мой отец был человек очень ученый, шеллингианец, он употреблял выражения не всегда ясные...

- Андрей Петрович, - перебила его Елена, - извините мое невежество, что такое значит: шеллингианец?

Берсенев слегка улыбнулся.

- Шеллингианец - это значит последователь Шеллинга, немецкого философа, а в чем состояло учение Шеллинга...

- Андрей Петрович! - воскликнул вдруг Шубин, - ради самого бога! Уж не хочешь ли ты прочесть Елене Николаевне лекцию о Шеллинге? Пощади!

- Вовсе не лекцию, - пробормотал Берсенев и покраснел, - я хотел...

- А почему ж бы и не лекцию, - подхватила Елена. - Нам с вами лекции очень нужны, Павел Яковлевич.

Шубин уставился на нее и вдруг захохотал.

- Чему же вы смеетесь? - спросила она холодно и почти резко.

Шубин умолк.