Осинин хотел было уже подняться, чтобы включить свет, как аналитик вдруг с твердой убежденностью в голосе сказал:

– Не надо.

«Ого-го, каков, – подумал Осинин. – И как это он угадал? А я ведь даже и не двинулся».

Альберт Рафаилович прошел в самый угол аудитории, за кафедру, и долго пыхтел там, раздувая и раздувая в трубке огонь.

– Разве я еще не убедил вас за все эти месяцы, что Бог умер? – изрек наконец он в полной уже темноте.

– Ну, это, собственно, я и без вас давно уже знал, – в попытке сопротивления заблеял Осинин. – Из Ницше хотя бы.

– Из Ницше – это абстракция, – забасил аналитик от угла кафедры. – А я вас учу из себя и настаиваю, чтобы вы прочувствовали это, так сказать, всеми фибрами своей души. Это будет, конечно, не просто – пережить боль, унижение и отчаяние, пережить эту брошенность. Но иначе, мой друг, нельзя, – он вздохнул. – Да, надо освободить место. Набраться, так сказать, в себе смелости разъотождествлений.

– Да я давно уже набрался, – снова робко попробовал сопротивляться Осинин.

Альберт Рафаилович недовольно попыхтел трубкой в темноте.

– Тогда покажите.

– Что?

– Разъотождествления, что.

– Как это?

– Ну, типа, дзенский коан, – довольно усмехнулся аналитик, выходя из-за кафедры.

В темноте он стал медленно и торжественно приближаться к Осинину и, приблизившись, проницательно заглянул ему в глаза.

– Теперь я вижу, что Бога в ваших глазах и вправду нет, – наконец удовлетворенно, по-отечески, сказал он. – А значит, теперь можно сделать и второй шаг, то есть шаг номер два. Итак, – он достал носовой платок и шумно высморкался, – представьте теперь, что Бог… есть!

– Как это? – снова не понял Осинин.

– А вот так. Бог-то есть, но Он теперь – вы! Да, именно вы Бог!

И Альберт Рафаилович снова удовлетворенно высморкался.