Рельсы перестали дрожать, и я, стряхнув оцепенение, пошел по шпалам в сторону вокзала, куда уже устремились с вещами в руках такие же нетерпеливые пассажиры.

"Холодно!"

Я давно уже хочу написать рассказ про опустевший пионерский лагерь, где под фонарем около медпункта, обнявшись, стоят двое и не могут даже поцеловаться, не говоря о чем-то большем. Диалог идет по кругу, фраза цепляется за фразу - нелепые, белесые, как бабочки, бьющиеся о стекло фонаря. В это же самое время в пустом, продуваемом сквозняками корпусе просыпается от холодая пышная медсестра - одеяло с нее стащил любовник на эту ночь, вожатый первого отряда. Медсестра смотрит в окно и видит темные зубцы леса за оградой лагеря, смотрит в другое - под фонарем около медпункта стоят двое и никак не могут решиться.

В этом, собственно, мой рассказ. Вся загвоздка в финале. Я придумывал самые разные окончания, призывал на помощь друзей, теребил знакомых, не брезговал плагиатом и собрал единственную в своем роде коллекцию, имя которой - дурная бесконечность. Бог сотворил Вселенную за шесть дней, мой творческий процесс затянулся, стал лекарством от каждодневной скуки, рутиной и проклятьем, синим огнем ртутной лампы, которая дает блеск, но не греет.

- Холодно! - вздрогнув всем телом, говорит Настя.

- Да, - не сразу включившись, отзываюсь я, почему-то шепотом.

- Есть у тебя силы? - не открывая глаз, спрашивает Настя, спиной по-прежнему прижимаясь к черному дереву.

Я быстро оцениваю обстановку-обстановочку: снег по колено, ветер, и вообще, условия, мягко говоря, не те. Но если женщина просит, если женщина настаивает, если она на пределе...