Обратная дорога мимо кирпичных и деревянных стен, кое-где прикрытых плакатами и облепленных горчичниками объявлений, по февральской рыжей кашице, столь непохожей на вчерашний снег, показалась на удивление долгой. Кругами, кругами, словно захваченная воронкой водоворота, Татьяна возвращалась в комнату, до которой рукой подать, не девичью койку, где можно еще какое-то время полежать, распахнув настежь форточку, и вдыхать смутный запах оттепели, запах весны и поминок по окончившейся сессии. Света и Ирина, соседки-раззявы, уехали накануне, и слава Богу! Никто не пристанет с бабскими разговорами по душам, никто не потянет за рукав пить чай или на картах гадать. О чем гадать, люди добрые?

И так ясно, что ни зги не видно!..

С полки, заставленной учебниками и нотами, на любимую дочь посмотрит мама - молодая и улыбающаяся, такая, как шестнадцать лет назад, когда они жили еще в Саратове. "Салют, мама!" - смеясь скажет Татьяна и начнет собираться на "бенефис" (ей нравится называть этим словечком предстоящую акцию возмездия, о которой Жорик ни сном, ни духом). Мама?.. Мама останется ждать дочку в комнате, и вместе с ней будут сторожить возвращение хозяйки раскрытый чемодан, коробка с нотами и - на столе плацкарта на утренний поезд, вагон пятый, место восьмое.

Солнце уже садилось: розовыми оставались лишь фасады высотных зданий; оттаявший днем, грязный, смешанный с въедливой дворницкой грязью снег начал подмерзать.

До девятиэтажки на проспекте можно было добраться троллейбусом, но Татьяна выбрала такси - впервые она позволит себе проехаться не за чужой счет.

В подъезде никого не оказалось - добрый знак, и все идет, как нож по маслу. Лифтом она добралась до второго этажа и там столкнулась с бородатым брюнетом, выводившим на прогулку пару черных ризеншнауцеров. Непонятно, почему человеку трудно пройти пару пролетов пешком? С такой мыслью она поднялась до восьмого этажа, всматриваясь в неровности цементного пола и лестничных ступеней, исследуя подушечками пальцев поверхность перил.