- Конечно!
- Ты никогда в жизни не допустишь, чтобы я осталась одна?
- Конечно!
- Ты будешь приходить ко мне каждый день! Я всегда буду сидеть и ждать тебя!
Она потянула его к дивану, усадила рядом, взяла его руку и прижала к груди. У него опять упало сердце, перехватило дыхание. Санубар была так бледна и дрожала, что ему показалось, что она может сейчас умереть...
Так они сидели, прижавшись друг к другу. Потом она вдруг спросила:
- Когда ты думаешь, ты думаешь по-русски?
- И по-русски, и по-азербайджански.
- Нет, ты всегда по-русски думаешь, я знаю, говоришь по-азербайджански, но думаешь по-русски, - Санубар рассмеялась. - Когда я читаю по-русски, я понимаю с трудом.. Ты будешь читать романы по-русски, а потом по-азербайджански мне рассказывать, да?
- Ты странная!
- Будешь рассказывать, да?
- Буду.
- Хочешь, приготовлю тебе что-нибудь поесть?
Он ничего не ел с утра, но только теперь осознал, что голоден. Слова Санубар прозвучали странно: такое он слышал только от матери. "Что ты будешь есть, скажи, я приготовлю". Он понял, что иногда думал о Санубар как о матери, впрочем, не иногда, а всегда. Эта мысль поразила его.
- Сейчас я тебе приготовлю.
Санубар вытащила из-под подоконника коробку с картошкой, выбрала оттуда несколько картофелин, две головки лука, быстро все почистила и порезала и, налив в сковородку подсолнечного масла, поставила на огонь. Скоро вся комната заполнилась шипением.
Он достал вторую сигарету, наклонился к керосинке и прикурил от огня. Глубоко вдыхая дым и глядя на Санубар, хлопочущую над сковородкой, он почувствовал себя счастливым. Он встал, поболтался по комнате - их комнате! остановился возле керосинки и провел губами по волосам Санубар.
* * *
Он лежал на кровати, заложив руки за голову. В соседней комнате раздавался храп отца. И мать уже спала, и брат, и бабушка, а он не мог заснуть. Только он закрывал глаза, как появлялась Санубар. Она жарила картошку на подсолнечном масле и иногда взглядывала на него. Никогда еще их встреча не была такой нежной. И Санубар, наверное, лежит сейчас на диване, завернувшись в свое цветастое одеяло, и думает о нем.