Он опасался, что расплачется, если Санубар еще раз прижмет его голову к своей груди. Он боялся этого, боялся, что она заметит его состояние и начнет смеяться ("Ей-богу, ты ребенок!"), но в глубине души, в самой далекой ее глубине, которой и сам страшился, понимал, что хотя это и ребячество, но то, что он готов расплакаться, - самое лучшее в их отношениях. Санубар тоже знала это, но иногда ей хотелось подразнить его - она вдруг прижималась к нему, ласкалась и спрашивала: "Ну что же ты боишься? Ну?"

Она слегка играла с ним.

- Ребенок, чистый ребенок! Не может быть, чтобы тебе было семнадцать! Ты здоровый, но я знаю, тебе четырнадцать. И ты бреешься каждый день, чтобы щетина росла!

- Мне двенадцать! - отвечал он обычно, но сейчас чувствовал, что заводится, и еще потому заводится, что откуда-то ему в мысли лезло имя Агагусейн. Он вытащил: руку из-под бумазейной кофточки. - Мне даже одиннадцать.

- Ладно, ладно, не вешай нос, - Санубар схватила его за нос. - Правда, твой отец большой человек?

Он не знал, что ей ответить. Еще давно, в начале их отношений, он хотел сочинить трагическую историю об отце, но не сочинил, потому что не хотел лгать Санубар о чем бы то ни было, кроме своего возраста. Отец был режиссером в театре, и ему казалось, что, если Санубар узнает, станет смеяться.

- Если он большой человек, почему тебе пальто не купит? - подзадоривала она.

- Я пошел, - сказал он, вставая.

Санубар ухватила его за руку.

- Не обижайся. Не уходи.

- Дело есть.

- Ну посиди. Я больше не буду, клянусь.

Он наклонился, поднял шаль, упавшую на ковер, и решил, что действительно надо немного посидеть. Он очень удивился, что Санубар умоляет его так по-детски. Он даже подумал, что, если сейчас уйдет, она осиротеет в этой маленькой комнате.

Он сел на диван.

- Ты мой единственный! Кроме тебя, у меня никого нет, - Санубар прижалась к нему, обхватила руками его шею и поцеловала в щеку.