Еще его отец, колхозный сторож, все собирался починить топор, да так и не собрался до ареста. Топая морозной зимой около колхозного амбара, старик для бодрости пел частушки — где-то услышанные, а также собственного сочинения, порой бессмысленные, а порой с очень определенным смыслом. Наверно, кто-то его подслушал. Когда арестовывали ночью, этот самый Усов не удержался, даже процитировал одну, которая на всю жизнь врезалась в память подростка-сына: «А в колхозе справно жить, кто на кладбище лежит». Отец в ответ застенчиво улыбался, тронутый вниманием к его творчеству. В ту ночь вряд ли он мог предвидеть, что скоро и сам ляжет на каком-то кладбище, умрут маленькие три его девочки, раньше времени состарится сын, а топор-инвалид с расшатанным топорищем по-прежнему будет служить человеку.

— Я, это, за топором сбегаю, — предложил Дубчик.

— Давай. Только быстро. А, едри его лапоть, кажись, светает?

— Однако светает, — согласился Савченко. — А у меня в Кутах еще пайка не скошена.

— Скосишь, успеешь. Ат, давай разливай, допьем, и хватит, — неожиданно решил Иван. — Оставлять — совесть не позволяет.

— Не позволяет. Совесть — она тонкая вещь, — с готовностью присоединился Леплевский и, звякая рыльцем бутылки о пустой стакан, принялся разливать водку.

— Мне хватит, — остановил Савченко.

— Хватит так хватит…

— Нам больше достанется. Правда, учитель? — подхватил Снайпер.

— Я уже пас!

— Что так? Али брата не жалко? Я же твоего Сергея помню — вот как вчера видел. Грамотный мужик был.

— Да, грамотный.

— И очень партейный. Тоже в колхозы загонял, — поддел Савченко.

— Что ж, такая политика была.

— Ну и его загнали. Чтобы не обидно было, — снова с намеком произнес Савченко.

— Кому не обидно? — удивился Леплевский.

Все же они здорово выпили, и мысли у них путались, путались и слова, что не в лад с мыслями слетали с языка.

— А всем — и коммунистам, и беспартийным, — туманно пояснил Савченко.