Он говорил, запинаясь, ошеломленный невозможностью внятно пересказать словами то, что он (он был уверен в этом!) видел наяву.

— В самом деле? — рассмеялась Сандра. — Ты знаешь что? Ты завтра мне дорасскажешь! Ужасно интересно, что же это я в монастыре делала?! Тебя как звать-то, забыла.

— Тимур.

— Чао, Тимур! Придешь завтра? Он с готовностью кивнул.

— А сейчас — пардон! — пора тикать! Прячась за валунами, Сандра доползла до воды, вползла в нее, нырнула без всплеска и — Тимур с напряженным беспокойством глядел — и вынырнула уже среди подруг, возвращавшихся от буйков.

Ему показалось, что она помахала ему рукой. Он тоже сделал неуверенный приветственный жест.

У него было отчетливое ощущение, что с ним что-то очень хорошее произошло. Это ощущение было явственно обозначено на его физиономии, когда во дворе своего дома, вернувшись, он принялся ножовкой опиливать ветви упавшего дерева, сносить ветви к сараю, укладывая их там подобием копны… Что-то несомненно радостное произошло с ним только что, потому, должно быть, и работа была в радость.

Потом вдвоем с матерью они пилили ствол двуручной пилой.

— Ты меня, Тимоня, совсем загнал! — счастливо говорила мать, радуясь столь работящему своему сыну. — Георгия три дня просила. Ни в какую! «Анастасия» да «Анастасия» — вот весь его разговор!

Пила вдруг взвизгнула — железом по железу.

— Стой! — вскрикнула мать. — Гвоздь никак? Откуда?

Ствол был уже почти перепилен. Тимур взобрался на дерево, подпрыгнул, раздался треск.

— Гляди-ка, Тим!

В древесине торчал кусочек белого металла.

— Пуля?

— Нет. Наконечник стрелы вроде.

— Видишь? — Мать перекрестилась. — Крест. Тимур выковырял наконечник, разглядывал на ладони.

— Думала, сказки рассказывают. Это, Тимоня, в старину, чтобы оборотня убить, серебряной стрелой били. С крестом.