Чаепитие с северными аборигенами – это не восточная чайная церемония с её сдержанностью и ритуалом. Во время чаепития тебя расспрашивают жадно и с пристрастием, потому как ты – единственный источник информации, пришедший бог знает откуда, из мира, которого, может, и нету вовсе и все сведения о котором ограничиваются хриплым бормотанием купленного ещё в восьмидесятые годы двадцатого века приёмника ВЭФ. Тундровые жители тебе помогут, поделятся последним, проводят и расскажут, только ты должен с ними расплатиться – рассказать, что происходит в тех краях, которые они никогда не увидят.

Я – биолог-охотовед. Меня выбросили в верховья Вороньей реки вертолётом. Старатели летели на прииск «Куропаточный». Я попутный груз. Двести килограммов сверх нормы может взять любой вертолёт МИ-8. Я со своим снаряжением и есть эти двести килограммов. Путешествую один. Да, знаю, что плохо. Но если бы нас было двое, то было бы уже триста пятьдесят килограммов и ни в какой вертолёт нас бы уже не взяли.

В этот момент мы оба замолчали, отхлёбывая густой чёрный чай из железных эмалированных кружек. Китайская керамика сюда ещё не добралась. А жаль. Вкус чая в керамической кружке совершенно другой, нежели в железе. Я помню, старые оленеводы ещё возили с собой на кочёвках хрупкие фарфоровые чашки. Любимую чашку после смерти пастуха разбивали на его могиле. Это был настоящий ритуал. Сейчас он тоже исчез.

Что делаю? Считаю зверей.

– Делаешь заповедник? – Николай как-то жалостливо поглядел на меня из-за дымящейся кружки.

Нет, как раз не заповедник. Возможно, сюда приедут охотники. Охотники из других стран. Охотиться на лосей.

Охотники. Он помрачнел. Мимика монголоидов плохо читается европейцами – вот откуда идёт легенда об их невозмутимости. Однако ж они не менее, а то и более эмоциональны, чем мы, просто на их лицах мышцы двигаются чуть-чуть иначе. Говорят только глаза.