Портрет царя в солдатской фуражке висел на стене среди винтовок – германских, австрийских, японских. За всей этой воинственной обстановкой едва различим был маленький рояль розового дерева. Квецинский был пристрастен к сентиментальным романсам (Мендельсон, Гречанинов) и исполнял их достаточно хорошо, чтобы выступать на благотворительных вечерах в пользу раненых воинов, – разумеется, без всякого гонорара, единственно, из патриотического порыва.

Дедушка опустился на стул, с отвращением поглядывая по сторонам.

– Моему внуку нужно поступить на медицинский факультет, – сказал он коротко.

– Пана Сергея влечет медицина? – грациозно спросил Квецинский, не принимая делового вызова. Он любил длинные изящные беседы, полные деликатных намеков.

Но дедушка не расположен был к любезничанью. Обстановка его ужасала.

– Сколько? – спросил он нетерпеливо.

– Пятьсот, – холодно ответил Квецинский.

– Двести! – резко сказал дедушка. – Я не поставщик сапог. Не спекулянт на сахаре. Не фальшивомонетчик.

Квецинский ничего не ответил и, скучая, стал вертеть в руках безделушку в виде противогаза. Дедушка вздрогнул и согласился.

– Завтра пришлите мне следующие документы, – сказал Квецинский и начал загибать свои тонкие белые пальцы пианиста и шулера, – справку от полицейского участка о вашей нетрудоспособности, заверенную господином участковым приставом. Если пристав пану не знаком…

– Он у меня на жалованье, – сухо сказал дедушка.

Квецинский одобрительно склонил голову.

– И справку о том, что пан Сергей состоит на иждивении своего родственника – георгиевского кавалера.

– За пятьсот рублей вы сами могли бы дать кавалера, – пробормотал дедушка.

Квецинский сожалительно развел руками.

– Поверите, такой спрос! Если война продолжится еще два года, нас ждет банкротство. Да, Израиль Маркович, я предсказываю серьезный кризис на георгиевских кавалеров…