Он поднял камень и с живостью изобразил Мала, который рубит ветку.

— Это хороший камень, — сказал Лок. — Он не ушел. Он лежал у костра и дожидался, покуда Мал за ним не придет.

Он встал и поглядел со склона поверх земли и камней. Ни река не ушла, ни горы. И отлог их дождался. Вдруг его захлестнула волна радости и ликования. Все их дождалось, дождалась и Оа. Теперь она выгоняла ростки из луковиц, утучняла личинки, исторгала запахи из земли, распускала набухшие почки во всякой пазухе, на всякой ветке. Он заплясал по уступу над рекой, широко растопырив руки.

— Оа!

Мал отполз от костра и осмотрел задний край отлога. Он пригляделся к земле, отмел прочь редкие сухие листья и звериный помет под утесом. Потом опустился на корточки и расправил плечи.

— А здесь сидит Мал.

Он ласково погладил утес, как Лок или Ха могли бы приласкать Фа.

— Мы дома!

Лок пришел с уступа. Он посмотрел на старуху. Свободная от ноши с огнем, она уже не была такой отрешенной и далекой от всех. Теперь он мог заглянуть ей в глаза, заговорить с нею и даже, вероятно, удостоиться ответа. Кроме того, он испытывал потребность говорить, чтоб скрыть от других тревогу, которую всегда пробуждали в нем языки пламени.

— Теперь огонь опять в своем логове. Тебе тепло, Лику?

Лику вынула малую Оа изо рта.

— Хочу есть.

— Завтра мы найдем еду для всех людей.

Лику подняла малую Оа.

— И она есть хочет.

— Ты возьмешь ее с собой и накормишь.

Он со смехом оглядел остальных.

— Я вижу…

Люди тоже засмеялись, потому что Лок всегда видел себя и почти ничего и никого другого, и они знали это не хуже его самого.

— …вижу, как нашлась малая Оа… Старый корень, причудливо искривленный и встопорщенный, напоминал толстобрюхую женщину.