— Позвольте проводить вас, милая барышня.
От злости я враз позабыла о смущении, которое обычно охватывало меня в таких случаях. Это я-то — «фройлейн»?! В выцветшем платьице с залатанным подолом, в чепце без лент и складок, посеревшем от стирки, с красными худыми руками… Видно, совсем нищей гляжусь, спасибо благодетельнице, что всякая сволочь почитает меня легкой добычей!
— Я не барышня, и могу дойти без провожатых.
Следующие его слова ударили меня как громом.
— Будь я трижды проклят, тот же голос! А похожа — на отца.
Я остановилась и обернулась. Незнакомец глядел на меня, улыбаясь как-то сразу трогательно и мерзко. Будто он лгал, но хотел бы сказать и правду. Будто я нравилась ему, и все же он умышлял против меня… Или так казалось из-за его внешности, столь безобразной, что и улыбка была нехороша?
— Мой отец? Что вы знаете о нем?
— Если вы — девица Мария, которую двадцать три года назад взяла на воспитание почтенная Лизбет Хондорф, то я знаю о ваших родителях больше, чем кто-либо другой в этом мире.
С этими словами он подошел ко мне совсем близко, так что я уловила исходящий от него запах мускусных духов и еще какой-то мерзости. Я не стала пятиться и взглянула ему в лицо (для чего мне пришлось задрать голову, как если бы я смотрела на колокольню). Мой взгляд не заставил его отступить на приличное расстояние. Его влажные карие глаза были, что называется, бесстыжие, равно как и ухмылка широкого рта. Смуглый и темноволосый, он походил на испанца либо итальянца, но говорил совершенно чисто, более того — как человек образованный. Теперь я заметила, что рукав его гранатовой куртки перехвачен черным бантом.