Дети нередко мечтают о жизни в далекой стране, где все не так, как дома, а гораздо лучше, и сами они — не малые дети, а герои. Моей далекой страной был латинский язык. Я хотела говорить на этом языке, ибо мне казалось, что его чары могут превратить беспомощную и некрасивую девчонку в некое могущественное создание, сродни всем этим ученым людям и древним поэтам со сказочными именами. Тогда я еще не замечала, что в братстве сем нет женщин…
Господин Майер сперва рассмеялся, когда услышал, что я бормочу под нос не что-нибудь, а пентаметры. «Повтори-ка, повтори!» — весело сказал он, задирая брови. Покраснев до ушей, я повторила, и учитель перестал смеяться. «Быть может, ты еще и понимаешь, что сие значит?» «Дэум — понимаю, — ответила я. Мне было стыдно. — И ювенис». «Ага, — сказал господин Майер, провел горстью по лицу и воззрился на меня, будто видел впервые. Я ждала приговора. — Ты меня снова удивила, Марихен. Это поразительно. Но все же латынь так не учат. Основа всего есть грамматика. И я, пожалуй рискну поставить подобный опыт. Отказ был бы преступлением». Вот так я впервые взяла в руки Доната и «Doctrinale». Другие учебники в те времена еще не достигли наших краев.
Так было, пока мне не сравнялось четырнадцать. Нелегкий то был год. Люди вокруг стали как-то отвратительно изменяться, и я даже с тоской вспоминала о детских страхах, оказавшихся пустяками перед теперешней склонностью всего живого обнажать гнилое зловонное нутро. Благодетельница теперь обвиняла меня в чем-то уж вовсе непонятном и страшном, и к ней стали приходить двое новых гостей, господин Ханнеле и господин Шульц. Обоих я боялась, хоть еще не совсем понимала, в чем тут дело. Не будь тетушка Лизбет так жадна, не мечтай она сбыть меня с рук без приданого, в тот год ее замысел мог увенчаться успехом. Это потом я выучилась, не выходя из границ девической скромности, поступать и держаться так, что ни единого разумного купца или ремесленника не прельстили бы и горы золота, данные за меня. Но четырнадцати лет отроду я была беззащитным испуганным ребенком. Ибо прекрасные героини Овидия — это одно, а замужество в нашем городе — совсем, совсем другое…