Миха на том конце молчал.

— Але! Слышишь? — повысил голос Артамонов. — Мы с Оксаной сегодня выезжаем. Ты как?

— Еду, — сказал Миха.

Как все стремительно. Артамонову представилось это неким жестким треугольником, начертанным короткими взмахами: раздался звонок у сестры; она тут же, по автомату, — ему; он — Михе. Все. Пять минут.

Артамонов побежал на железнодорожный вокзал. Лететь было рискованно: зима пришла точно по расписанию, восьмого лег снег. И сегодня еще продолжало сыпать и сыпать — видимости никакой.

Конечно, не оказалось билетов. На этом коротком «плече» перед праздниками и в конце их всегда так. Наладились люди ездить в гости: десятка туда, десятка обратно — и гуляй три дня у родственников или друзей.

Телеграммы у Артамонова не было. Пришлось ему вынуть журналистское удостоверение.

— Хоть стоячие, девушка! — взмолился он.

— Да я вам верю, — сказала кассирша (видать, лицо у него было убедительнее любого документа). — Хотя находятся, знаете, и такие, что всех родных готовы перехоронить, лишь бы уехать… Но честное слово… Ну, подождите — вдруг что-нибудь.

Как по заказу, это «вдруг» и подтвердилось. Вошла в кассу — с той стороны — дама, сказала:

— Возврат. Три места. Капитально люди загуляли.

Артамонов вышел из здания вокзала в снегопад. Делать больше было нечего.

Предстоял тяжелый день: поезд уходил только в десять вечера.

В левой стороне груди словно закаменело. Давило глухо и больно. Вот ведь ждал, готовился, приучил себя к мысли, что рано или поздно это случится, — а скажи ты!

«Выпить надо бы», — подумал Артамонов.

Но — на дверях винных отделов магазинов приклеены были объявления: «Закрыто на профилактику»…

«Служба охраны здоровья», — сообразил Артамонов, вспомнив, что завтра — первый рабочий день после затянувшихся праздников.