— Ура, миссис! Мисс Уозенхем распродают с молотка!

Ну, когда я внезапно это услышала, душенька, и сообразила, что эта девчонка Салли, чего доброго, подумает, будто я радуюсь разорению своего ближнего, я залилась слезами, упала в кресло и сказала:

— Мне стыдно самой себя!

Ладно! Я попыталась выпить чашечку чаю, но не смогла — так много я думала о мисс Уозенхем и ее несчастьях. Неприятный это был вечер, и я подошла к окну, выходящему на улицу, и стала смотреть через дорогу на меблированные комнаты Уозенхем, и, насколько я могла разобрать в тумане, вид у дома был грустный-прегрустный, а света ни в одном окне. И вот, наконец, я говорю себе: «Этак не годится», — надеваю свою самую старую шляпку и шаль, не желая, чтобы мисс Уозенхем в такое время видела мои лучшие наряды, и, можете себе представить, направляюсь в меблированные комнаты Уоденхем, и стучу в дверь.

— Мисс Уозенхем дома? — говорю я, повернув голову, когда дверь открылась.

И тут я увидела, что дверь открыла сама мисс Уозенхем, такая измученная, бедняжка, — глаза совсем распухли от слез.

— Мисс Уозенхем, — говорю я, — прошло уже несколько лет с тех пор, как у нас с вами было маленькое недоразумение по поводу того, что шапочка моего внука попала к вам на нижний дворик. Я выбросила это из головы вон, надеюсь, и вы тоже.

— Да, миссис Лиррипер, — говорит она удивленно. — Я тоже.

— В таком случае, дорогая моя, — говорю я, — мне хотелось бы войти и сказать вам несколько слов.

Услышав, что я назвала ее «дорогая моя», мисс Уозенхем самым жалостным образом залилась слезами, а тут какой-то не совсем бесчувственный пожилой человек, недостаточно чисто выбритый, в ночном колпаке, торчащем из-под шляпы, выглядывает из задней комнаты, вежливо прося извинения за свой вид и оправдываясь тем, что опухоль после свинки въелась в его организм, а также за то, что он пишет письмо домой, жене, на раздувальных мехах, которыми он пользовался вместо письменного стола, — так вот, он выглядывает и говорит: