— Только классику; — сказал Герберт. Я впервые разглядел его как следует. Худощавый, круглое веснушчатое лицо, крупные зубы — такая внешность у меня обычно ассоциировалась с ловкачами, со всезнайками. Трудно было поверить, что он доволен своей некрасивой женой и привязан к семейству, как он старался показать. А может быть, мне только почудилось, что в его спокойном взгляде таится какая-то тихая безнадежность.

— А тебе не пора на собрание, дорогая? — спросил он жену.

— Нет, в последнюю минуту все отменили.

— Так вот, насчет ваших капиталовложений… — начал я. Герберт растерялся:

— Как вы сказали?

— Я про ваши капиталовложения — ваши ценные бумаги.

— А-а, да, да. Зайдемте, пожалуйста в спальню. Там поговорим спокойнее.

Альма отложила шитье:

— Это что еще за бумаги?

— Займы, дорогая. Государственный заем.

— Надеюсь, ты не собираешься их продавать, Герберт?

— Нет, Альма. Мне только надо посоветоваться.

— Понятно, — сказал я, нащупывая почву. — А… ммм… на какую сумму у вас заем?

— Триста пятьдесят долларов, — гордо сказала Альма,

— Ах, так, — сказал я. — Зачем же нам уединяться в спальню? Мой совет, — и я с вас ничего за это не возьму, — держите свой капиталец, пока он не станет давать прибыль. А теперь разрешите мне вызвать такси…

— Прошу вас, — сказал Герберт, стоя в дверях спальни, — мне надо еще кое о чем вас спросить.

— О чем это? — сказала Альма.

— Есть кое-какие планы на дальнейшее время, — неопределенно сказал Герберт.

— Ты бы лучше планировал на ближайшее время, нам в этом месяце расплачиваться с бакалейщиком.

— Прошу вас, — повторил Герберт.

Я пожал плечами и пошел за ним в спальню. Он закрыл за мной двери. Сидя на краю кровати, я смотрел, как он отворил небольшую отдушину в стене, где проходили водопроводные трубы из ванной. Он просунул руку вверх и, крякнув вытащил оттуда большой конверт.