Словом, под обликом пожилого сенатора скрывался порывистый юноша – и всякий, кто с ним сталкивался, обнаруживал это довольно быстро. Его поведение было так же непредсказуемо, как его мгновенно вспыхивающая улыбка; во всех своих делах он ощущал мир словно бы обнаженными нервами. Познакомившись с ним поближе, люди напрочь забывали о сенаторской внешности: их поражала, а вернее, отпугивала искренняя безыскусность его душевных порывов и любовь к драматическим эффектам. Многих, правда, привлекала глубина его чувств, но мало кто понимал, что он еще и неистово горд.

К тому времени, о котором я рассказываю – шел тысяча девятьсот тридцать седьмой год, – он уже десять лет был в колледже старшим наставником. Я познакомился с ним в тридцать четвертом году, когда Фрэнсис Гетлиф, зная, что я хотел бы заняться теоретическим исследованием права, предложил Совету колледжа принять меня на работу. Джего поддержал мою кандидатуру (угадав со свойственной его живому воображению проницательностью, почему я решил в корне изменить жизнь на пороге тридцатилетия) и с тех пор полюбил меня, как обыкновенно любят своих протеже.

– Очень рад, что вы дома, Элиот, – сказал он, глядя на меня через столик. – Мне обязательно нужно с вами поговорить. Я просто не уснул бы, если б мне пришлось ждать до завтрашнего утра.

– А что случилось?

– Вам говорили о предстоящем медицинском обследовании ректора? – спросил Джего.

Я кивнул:

– Завтра утром надо будет справиться о результатах у его родных.

– Мне уже все известно, – сказал Джего. И мрачно добавил: – К несчастью.

Джего на минуту умолк, потом заговорил снова:

– Вчера вечером его положили в больницу. А после зондирования сразу отправили домой. Результаты получены сегодня днем. Ни малейшей надежды. Врачи сказали, что шесть месяцев – предельный срок.

– Что же они обнаружили?

– Рак. Оперировать бесполезно. – Лицо Джего искривила мучительная судорога. – Надеюсь, мой конец будет не таким ужасным.