Стайки голубей, галок и скворцов прилетали на водопой к нашему колодцу. Однако больше всего мы видели воробьев. Без преувеличения можно сказать, что этих прыгунов здесь были тысячи. Некоторые из них гнездились в камышовой крыше кошары. Еще до восхода солнца из кошары доносилось многоголосое чириканье. Едва же солнце всходило, как стаи воробьев одна за другой вылетали из распахнутых ворот кошары и отправлялись кормиться в степь. Воробьи прыгали между кустиками, копались в траве, в мусоре, расклевывали навозные кучки. Осматривали они и местность возле домика, собирали крошки и остатки нашей еды. Поев, воробьи слетались к кошаре, рассаживались на коньке и некоторое время «совещались», после чего приступали к работе и трудились до вечера — строили гнезда. Птицы искали сухие травинки, пух и клочья шерсти, оставленные овцами на кустах. Целый день воробьи чирикали, трещали, переругивались и дрались. Наш домик стоял от кошары довольно далеко, и, хотя воробьиный гвалт мы слышали, нам это не мешало. Докучали нам ласточки и… мухи.

Уже на третий день в домике и возле него появилось столько мух, что они облепили все стены и снаружи и внутри домика. Мухи были всякие: серые обычные, серые великаны, зеленые, синие.

Когда мы завтракали, мухи еще спали и не мешали нам, но вечером, во время ужина, от мух отбоя не было. Они роем кружились возле головы, садились на еду, попадали в миски. Брезгливый Илларионыч вместе с мухами выплескивал и добрую половину похлебки. Мухи беспрестанно надоедливо жужжали. Оставить что-либо неприкрытым было нельзя: все моментально покрывалось мерзкими точками мушиного помета. В дождь, а он лил каждый день часа по два, приходилось сидеть в домике. Это было пыткой. Мухи роились обязательно вокруг наших голов и норовили сесть на лицо. Мушиная напасть приводила нас в отчаяние (меня в ярость), но покинуть домик мы не могли. При неустойчивой погоде жить в палатке было плохо: от сырости можно заболеть.

Пришлось нам приспосабливаться к сосуществованию с мухами.