Вы не представляете, какая буря поднялась – многие уже сжились со своими короткохвостыми меньшими братьями, имена им дали, своего я Гошей назвал. А один научный сотрудник, как сплетничали в коридорах, даже разводил их на продажу, то бишь на мясо – представляете, всю кухню аквариумами сверху донизу уставил и разводил. Не знаю, сколько он там зарабатывал – жадность – это жадность, ей деньги в принципе не важны, но отслюнил он одного дохлого крабика без одной клешни. Но все остальные принесли вполне приличных, некоторые, конечно, со слезами на глазах, но принесли, после дезинфекции институтских помещений, естественно. К вечеру следующего дня целых сто девяносто семь штук набрали...

– Вы опять уходите от темы...

– Да вот, ухожу... Хотя, что уходить – сто слов осталось сказать... А может, и меньше.

Смирнов замолчал. Он скорбел по системе Станиславского.

– Ну, говорите же, не томите! – взмолился Роман Аркадьевич.

– Через три дня Жанна Сергеевна покрылась пятнами и перестала меня замечать. А еще через день ее нашли мертвой в запертом кабинете – его пришлось взламывать. Она такую дозу цианистого калия приняла, что была вся синяя и в пупырышках. И представьте картинку: стоим мы все вокруг нее, кто в трансе, кто всхлипывает, кто бледный, как хлористый натрий, кто спиртом халявным в порядок нервы приводит, а этот научный сотрудник, ну, тот, который крабов на дому коммерчески разводил, Грум-Грижимайло его фамилия, между прочим, весьма известная научная фамилия, подходит к видеомагнитофону, нажимает кнопку...

– Ну и что? Почему вы замолчали?

– Потому что через десять секунд после этого я чуть не умер от разрыва сердца...

– А почему? Я ничего не пойму, – растерянно проговорил Роман Аркадьевич.

– Что же тут непонятного? На экране телевизора пошел трехчасовой, не меньше, порнографический фильм...

– Порнографический фильм!?