– Ну и женились бы, если она такая...

– Конечно, женился бы... Но она замужем, и муж – инвалид. Представляете, на собственной свадьбе позвоночник сломал и обездвижил навеки. Спускались они из ресторана к машине с куклами на капоте, так он то ли запутался в ее шлейфе, то ли нога в бантик на подоле попала, то ли просто в глазах ее утонул своим жениховским вниманием – и бряк на ступеньки. Жанна Сергеевна всегда навзрыд плачет, когда об этом рассказывает. Они даже не спали не разу, представляете?

– А втроем жить не пробовали?

– Как же не пробовали! Пробовали... Неделю я продержался...

– А почему всего неделю?

– Ну, вы же знаете, у человека, если одно чувство отключается, то другое обостряется...

– Да, знаю, – грустно покивал Роман Аркадьевич.

– Так у Владислава Андреевича слух и обоняние обострились... Он своим носом все слышал. Разденется Жанна в соседней комнате – он слышит. А как не слышать – запах-то у нее ой какой! Божественный...

Смирнов, недавно прочитавший "Парфюмера", прикрыл глаза, медленно втянул в легкие воздух. Ноздри его трепетали от вожделения.

– И все по-своему пахнет, – продолжил он мечтательно. – Ручка, животик, груди... Да, груди... Одна, знаете ли, лесной земляникой чуть-чуть, а другая вовсю майским вечером. А как все остальное! Вы понимаете, что я имею в виду... Полуобморочно, сладко полуобморочно... О, Господи, что же я так разоткровенничался? Я вас не шокирую своей открытостью? Не кажусь беспринципным?

– Да нет, – пожал плечами Роман Аркадьевич, немного недовольный тем, что Смирнов завершил свои интимные реминисценции. – Вот только я не пойму, как вы от этих запахов ушли? Не хотели мучить инвалида?

– Инвалида... – повторил Смирнов, неприязненно скривив губы. – Однажды утром, когда она его на утку сажала, этот инвалид, желчно улыбаясь, рассказал, что между нами в прошедшую ночь было.