Яркий снег, снежно спиртовой воздух и трезвые мысли. Трофим успокоился: "Нет смыслу попусту валандаться..." И сразу же на душе стало легко.

Без шапки, в распахнутом ватнике направился к лесу за валежником.

Прогорела каменка, последний дым нехотя вытягивался в волоковые окошечки. Трофим попил чаю; сытый, согретый, чуточку отяжелевший, сидел уже в плаще у развязанного мешка и с непроницаемым лицом жевал, готовя новую соску.

Он решил бросить здесь ребенка, решил твердо. Он знал, что ребенок умрет, второго такого чуда не случится - больше уже никого не занесет сюда в дремучую глушь. Соска из прожеванного хлебного мякиша оттянет смерть часа на два, на три, вряд ли на день. Разумней совсем не давать соски, но что-то нужно сделать? Хоть чем-то купить совесть.

При дневном свете, падающем из волоковых оконец, было видно, что по избе прошлась женская рука: утоптанный земляной пол подметен, нары вымыты, выскоблены, у порога приставлен наскоро связанный голичок. Дурная мать, верно, тоже подкупала свою совесть - прежде чем уйти, мыла, скребла, кормила младенца, обмывала, оставила запас чистых тряпок, зная, что никто уже ими не воспользуется.

И в голову Трофима пришла странная мысль, никогда такие не приходили раньше: "Конечно, девка - шкура из шкур, давить таких, чтобы землю не пачкали, но каково ей было, когда переступала порог,- только что грудью кормила, слезы лила, быть может, ласковыми словами называла и... бросить..." Трофим злобился на беспутную, потерявшую совесть девку, а прогнать этих сочувственных мыслей не мог. "Знать, уж солоно пришлось, раз на душегубство решилась".