– Товарищ взводный… – попытался успокоить его дядя Леонтий. – Вы ведь не такой грозный, как хотите казаться… Пусть остается здесь пес. Он никому не мешает…

Самохин укоризненно покачал головой, пронизывая взглядом солдата:

– И вам, батя, не стыдно такое говорить? Вы бывалый солдат, еще в ту войну, кажется, воевали… Где, скажите, в каком таком уставе сказано и где вы читали, что собака может быть на переднем крае?

– Мало что в уставе не сказано! – вмешался Профессор. – Разве в уставе все можно учесть? Мне кажется, что вся эта война идет не по уставу, дорогие мои синьоры…

– Ну ладно, прекратить дискуссию! – в сердцах сказал Самохин. – Придет старшина и решит… Как он скажет, так и будет. Захочет таскать на своем горбу жратву для вашей, как ее, Джульки, тогда она останется, пока начальство к нам не нагрянет и не прогонит. Кто захочет кормить ее…

– Да Джульку не надо кормить. Она сама будет кушать, если дадут, – вставил Ашот Сарян, лукаво улыбаясь.

Не иначе, как сама Джулька поняла, что сыр-бор разгорелся из-за ее персоны. Со страхом посматривала на разозленного начальника, сжалась, стараясь быть незаметнее, слегка вздрагивая. Она, видно, чувствовала, что решается ее судьба, и то, что этот человек так жестикулировал, бросал на нее уничтожающие взгляды, означало, что могут прогнать.

А ей здесь так понравилось с этими добродушными солдатами! И возле них не страшно, когда стреляют.

Собака немного успокоилась, когда Самохин приказал всем разойтись по местам, а сам отправился в другой конец траншеи.

После затишья, воцарившегося у нас на какое-то время, с наступлением сумерек снова все вокруг загрохотало. Над траншеей неистово свистели мины, выли снаряды, долетая со стороны леса, где находились немцы.