– Джулька… А кличка-то хорошая, – сказал дядя Леонтий.

Нельзя, однако, сказать, что пришелец был в большом восторге оттого, что ему дали новую кличку. Он сперва никак не реагировал, когда его величали Джулькой. Но постепенно стал привыкать. Что ж поделаешь, пусть будет так.

И пошло – Джулька и Джулька!

Давненько здесь не царило такое оживление, как теперь. И этим мы обязаны были нашему нежданному гостю.

Что-то домашнее, родное прибилось к нашему берегу и на какое-то время смягчило нашу суровую, тяжкую и опасную солдатскую жизнь здесь, под самым носом у проклятого врага.

Изменилось несколько и настроение ребят.

И каждый, проходя мимо собаки, норовил погладить ее:

– Джулька, ну милашка, как ты себя чувствуешь у нас? – негромко приговаривали. – Не убежишь? Останешься?

Идиллию вдруг нарушила ожесточенная стрельба, хлынувшая из-за леса.

Над головой прожужжал дождь пуль, осколков от мин, позади грохнуло несколько снарядов.

Мы прижались к стенкам траншеи, всматриваясь в ту сторону, где бесновался враг, старались угадать, что он задумал. Но это оказалось очередной вспышкой бешенства.

Мы с Васо наблюдали за вражескими окопами, слегка высунувшись из нашей небольшой крепости.

Было ясно, что фрицам притащили ужин, скоро там начнут раздачу, и, то ли для очистки совести, то ли для храбрости, с той стороны постреляли, давая этим знать, что, мол, они начеку и чтобы их не беспокоили.

Правда, наша артиллерия ответила несколькими залпами, но вскоре и она затихла: не было смысла тратить зря боеприпасы.

Спустя несколько минут все вокруг снова погрузилось в тишину, и мы прижались к брустверу, наблюдая за противником.

Вдруг почувствовали, что между нами – мною и Васо – втиснулось что-то мягкое, теплое. Оказывается, наша гостья тоже обратила свой пристальный взор в ту сторону, куда мы так напряженно всматривались, словно и она что-то соображала в этом деле.