Потом она долго будет укладываться, заснет; и во сне к ней придут те, о ком она горячо просила в своей молитве: Нюра, Петя и другой Петя, Слава, Николай, Ниночка...
- Опять Нюру видела, - скажет она утром, - и мамочку с Ниной, они меня звали куда-то. Опять Славочку, Колю...
Но теперь - вечер. Старая мать моя молится в нашем старом доме. Я - на воле.
Низко и медленно летит на ночлег с полей черное воронье. Тянутся долго, кричат. Снова - покой. Высоко в небе - щебет ласточек. Там же, но выше, в самой глуби, - нежный переклик щуров. Щур золотистый... Это - в небе.
На земле же, рядом со мной, - старая летняя кухонька. Стены ее облупились, потрескались, шиферная крыша замшела. Сарай и вовсе убог. Зимний буран содрал его ненадежную кровлю. Весною приехали, на скорую руку набросали сверху старые жестяные листы, кирпичами их придавили. Стоит наш сарайчик. Рядом же - погреб; верх просел, а внутри выпирает пузом кирпичная стена. Скоро рухнет. Время, время... Когда его копали, этот погреб?.. Теперь и не вспомнить.
Старая кухня, старый сарай, старый погреб... На старый наш двор пришла пора запустенья. Мелкая трава "гусынка", почуяв волю, полонит двор. Зарастают даже тропинки. Остались лишь простые цветы: петуньи, ноготки, бархотки, астры. Петуньи теперь цветут фиолетовым, белым. Вечером нежно пахнут. Позднее, ближе к осени, распустятся махровые астры.
Но трава, трава... Полонит двор, и нет с ней управы.
Все гуще, просторнее расползается виноград. Когда-то он затенял лишь веранду, а теперь его зелень закрывает полдома. Смородина, задичав, палисад полонила.
Нет, это не просто дворовая зелень: лебеда и "гусынка", виноград, вишеньё, смородина.