Позднее поездил я по России, по Советскому Союзу, по всему белому свету. Недурно приходилось едать в иных краях. Жаловаться грех. Но тети Нюрины пирожки - единственные, таких нет и не будет.
Вспоминать тетю Нюру для меня легко, хотя, конечно, печально. Пять лет, как умерла она, раз за разом отмечаем горькие годовщины. Но порою мне кажется, что тетя Нюра где-то рядом. Не могу отвыкнуть. И это понятно. Долгих пятьдесят лет - и пять всего лишь. Это - разница. Полвека прожила она в нашем старом доме. Не просто часть его - а душа.
На старых, довоенных фотографиях тетя Нюра красива на редкость: прямой нос, темные глаза, брови - дугой, густые длинные волосы, в косе да в короне. А в памяти моей - пожилая полная женщина, ростом - невеликая, голова - в седине, лицо - в морщинах. Алексеевна ли, Лексевна, Нюра, тетя Нюра да бабушка Нюра для кого как.
Лицом и телом - полная. "Хлебушка много ем, - говорила она. - И кашу - с хлебушком, и чай - с хлебушком, а без хлебушка не могу..."
Можешь, тетя Нюра, можешь. В казахстанской ссылке, в жаре, в пекле пустыни, шла на весь день арыки копать, пустых щей из лебеды похлебав, а пайку хлеба свою оставляла сыну, ему - расти. И целый день лишь воду пила. Работа тяжелая, земляная. Сорок градусов в тени, на солнце - под шестьдесят. Долог день летний! А поздно вечером - снова щи из лебеды.
Помню себя совсем малого, но уже "мудрого", от голодухи конечно. Завтрак. Морковный чай. Хлеб. Каждому - пайка. Сто граммов ли, сто пятьдесят. Забыл уже. Дядя Петя и мать на работе. Слава - в школе. Я - за столом.
- Чай остался, - показываю тете Нюре стакан. - А хлеб уже кончился, жалуюсь.
Тяжкий вздох - и появляется хлеба кусочек. От себя, от своей пайки.
А потом, уже здесь, в нашем доме, разве не то же было: карточки, буханка в день на шестерых.
Это уж позднее, при вольном хлебе, стала говорить: "Не могу без него, без хлебушка.