И прош-лым летом кто-то унес виноград и с нашей дачи, а кроме Давуда, это сделать некому. И на песке утром были видны следы ослиных копыт. Больше всех волновался Тимкин брат. Он говорил, что надо заявить в милицию, но папа сказал, что это бесполезное дело, потому что тут ясно все и так, но доказать никто ничего не может.

Когда при Давуде кто-нибудь рассказывает о таких случаях. Давуд поднимает глаза к небу и с вздохом говорит: "Аллах дал, аллах взял!"

А когда Давуд напивается, он ходит и показывает всем свои руки и говорит, что напился с горя, потому что раньше он был рабочим человеком с мозолистыми руками, а теперь он тунеядец и ничего с ним нельзя поделать, потому что он сам добровольно живет в провинции (так он называет наше селение).

Еще Давуд намекает, что в городе у него крупные связи, и что он ни за что не переселится в город, где ему предлагают большую квартиру, потому что он душой колхозник и очень лю-бят природу.  

Мы с Тимкой немного поговорили о Давуде. В это время подошла электричка, и из вагона вышел Тимкин брат.

Мы сразу увидели, что он нам обрадовался, потому что он сразу заулыбался, но потом спросил, разрешила ли нам бабуш-ка в такую жару идти на станцию? Такой уж у него характер!

Когда мы проходили мимо Давуда, Тимкин брат поздоро-вался с ним очень сухо, а нам сказал, что он кое-что задумал и сделает в этот свой приезд, потому что не хочет, чтобы нас обо-крали и в это лето.

Мы пошли все вместе на море, а когда вернулись домой, Тимкин брат достал из чемодана заваренный с обеих сторон кусок чугунной трубы с дыркой посредине.

Он сказал, что это и есть самое главное из того, что он за-думал.

Тимкин брат достал с полки, около которой висит папина двустволка, и ящичек с порохом. Этим порохом папа набивает патроны. У папы много картонных гильз и есть станок, на кото-ром они набиваются.

Сперва папа берет гильзу и насыпает туда меркой порох.