– Кого ты думаешь? – ликующе спросил Борис и сам ответил: – Петра Ильича! Эх, ты – журналист! Живешь с таким человеком в одном доме, на рыбалку ездишь, а…

Я перебил его:

– Ты разве не знаком с Петром Ильичом?

– Знаком! – грустно сказал он, думая, вероятно, о том же самом, о чем думал я, – о нашей нелюбопытности к людям, хотя мы и газетчики, о том, что мы порой проходим мимо того, что грандиозно и очень интересно. И еще я с печалью думал о том, что мне и в голову не пришло бы такое о Петре Ильиче – незаметным, скромным был он.

А ведь что оказалось! Петр Ильич форсировал Днепр, был в Германии, лично видел и знал сержанта Егорова, который водрузил знамя Победы над рейхстагом. Петр Ильич трижды был ранен, раз контужен, но возвращался в строй. Его жена, медсестра горбольницы, прошла путь до Берлина, служила в одной части с Петром Ильичом, где они и познакомились, поженились. У нее тоже два ордена, но я всегда видел ее в простом, скромном платье – озабоченную, занятую Наташей и домом, такую обычную, негероическую, незаметную. Она порой приходила к нам позвонить по телефону и долго, смущенно извинялась за беспокойство, а получив разрешение позвонить, говорила в трубку так тихо, что мне приходилось успокаивать ее, просить, чтобы не стеснялась говорить громко. Она ведь звонила в больницу, чтобы узнать о самочувствии своих больных.

При следующей нашей встрече Петр Ильич смущенно сказал:

– Просто не было случая рассказать о войне… Вы дадите мне «Шагреневую кожу»?

– Петр Ильич, какие могут быть вопросы?

Теперь я понимал все – почему он затаивался, молчал, когда мы говорили о войне, на которой из нас, юнцов, никто не был, и знали мы о ней из книг и рассказов людей. Он же, знавший войну, ненавидел ее; мы, не знавшие, видели в ней только героическое, возвышенное.

С тех пор прошло больше трех лет.