Высоко вскинув округлый наплывистый подбородок, усыпанный седоватой трехдневной щетиной, Федор Андреевич опрокинул стопку в рот, проглотил одним махом, как заглатывают сырое яйцо, и зажевал маслинкой. Агафья же приблизила не рюмку к губам, а губами потянулась к рюмке, осторожно, по-птичьи отпила, поцокала языком и сразу отставила.

- Ох и крепка, окаянная! - весело напугалась она, замигав повлажневшими глазами.- Я думала, красненькая, так и сладкая, а она вон какая! А так на нюх запашистая, ломпасеткой отдает.

- Порториканский ром! - пояснил Федор Андреевич.

- Ой-ей. Скажи ты!

- Чокнулись, так не ставь, не положено,- подзадоривал Федор Андреевич.Теперь уж пей до дна.

- Не, Андреич, не понуждай. Эту не могу. Эта кусачая больно. Подкосит она меня, а скоро в булочную бежать.

- Ну как знаешь...- сразу как-то остыл Федор Андреевич.- Только рюмку загубила. Знал бы, не наливал.

- Да я сверху отпила, а остальное чистое.

- Ну ладно, ладно,- нетерпеливо скрипнул табуреткой Федор Андреевич.Ну и глупа ж ты, Агафья. Разве я про то? Сверху...

Старуха, ободренная недавним вниманием к ней, продолжала сидеть за столом, участливо посматривая, как Федор Андреевич кромсал горячий яичный блин на квадратики и один за другим поддевал их вилкой.

- Чтой-то наша Капитолина не пишет, вести не подает,- вздохнула она, озаботясь.- Мать вон вся изболелась, изахалась. Хоть бы ты, Андреич, дочку-то письмом пристрожил. Нешто можно так-то с матерью, ничего не писать.

- Сама виновата,- буркнул Федор Андреевич и недовольно подумал о дочери: та тоже все "импортный", "импортный"... Привезет, бывало, сапожки из Москвы, а она даже не примерит, только гримасу скорчит: "Фи! Скороходовские. Носи ты их сам. Вон у Наташки настоящие "Коло-мбо". И скажет-то не "Коломбо", а с вывертом - "Колёмбо". Вот и замуж выскочила за "импорт-ного". Поехала в институт учиться, а через год - здрасьте: "Уезжаю с Ласликом в Будапешт". Теперь старая квохчет: "Ах, нехорошо видела Капитолину во сне". Ах, ах... Доимпортировались, дуры.