— Ну? — стоном вырывается из груди Ирины. — Бойницкий! Да что же вы молчите? — почти кричит она в упор офицеру.

И всем становится неловко.

— В таком случае вам придется лишить меня жизни, Ирина Павловна, потому что я не пойду к командиру просить за это животное, заслуживающее скорее виселицы, нежели дисциплинарного батальона…

Он встает из-за стола, бледный я спокойный, как всегда, избегая, однако, ее взгляда.

Она смеется, не скрывая значения этого смеха. Неловкость между присутствующими увеличивается… Всем тяжела и неприятна эта сцена и все ждут исхода…

За двойной рамой, заглушая на мгновенье шум дождя, долетает звонкая трель барабана. Это призыв к молитве и перекличке…

Адъютант торопливо вскакивает и, наскоро простившись, бежит с вечерним рапортом к командиру. Махнеев и Звягин спешат в роты. Бойницкий подходит проститься к Ирине.

Ее рука холодна и безжизненна, а лицо пылаешь горячим румянцем.

Ей гадко, невыразимо гадко прикосновение его губ к ее захолодевшей кисти и она брезгливо выдергиваешь руку из его пальцев.

Он удаляется, пожав плечами, готовый проглотить все оскорбления «ненормальной» женщины, как мысленно называет Ирину…

Он ушел, а она все еще стоит у окна, вглядываясь в темную, ненастную октябрьскую ночь… Его шаги с металлическим звуком шпор удаляются… потом приближаются снова. Вошь они ближе, ближе, здесь, около, рядом. Она поднимаешь больную голову.

Перед ней Бойницкий.

— Вы? Опять вы, ужасный человек!

— Я не могу уйти от вас… Вы сердитесь на меня. Поймите, я люблю вас, Ирина.

И голова его снова склоняется к ее руке.

— Как вы смеете, Бойницкий.

— Любовь все смеет. А я люблю вас.

— Я ненавижу вас, как злейшего врага!

— Знаю.