Все это добро было развешано во дворе, и Стеша, в стареньком платьице, из которого выпирало ее молодое, упругое тело, придерживая одной рукой полушалок на плечах, с палкой в другой, азартно выбивала залежавшуюся пыль и табачный дух. Алевтина Ивановна, теща Федора, помогала ей.

- Не шибко, голубица, легчей. Сукнецо кабы не лопнуло,- наставляла она.

Старик тесть вышел на крыльцо, долго стоял, покусывая кончики усов. Под сумрачными бровями маленькие выцветшие глаза его теплились удовольствием. А Федор удивлялся и наконец не выдержал.

- На что они нам? - указал он на цветистые паневы, разбросанные по изгороди.- С такой радугой по подолу в село не выйдешь - собаки сбесятся... Вы бы все это себе лучше взяли, продали при случае.

- Чем богаты, тем и рады. Другого добра не имеем. Ваше дело, хоть выбросьте.- У старика сердитые пятна выступили на острых скулах.

- Зачем же бросать? Можно и в район, в Дом культуры сдать, все польза купчих играть в таких сарафанах.

- Ты, ласковый, не наживал это, чтоб раздаривать,- обидчиво заметила теща.- Паневки-то бабки моей, мне от матери отошли. Нынче такого рукоделья не найдешь. Польза?.. А кому польза-то?.. Купчих играть отдай! Ой, гляди, Стешка, как бы твой муженек с отдаванием этим по миру тебя не пустил.

- Да полно тебе, шутит он,- заступилась Стеша.- Места не пролежит, сгодится еще.

Деловитая заботливость слышалась в ее голосе.

- Золото тебе жена попалась, золото. Хозяй-ствен-ен-ная! - пропела теща.

И в голосе тещи, и в морщинистом лице тестя Федор заметил легкую обиду. Маленькое недовольство, неприметное, через минуту забудется, но все ж, видать, неприятность, и, должно быть, уже семейная.