В селе было тихо, точно люди в нем вымерли. Ни одного огонька, только ветер шумел в голых ветвях деревьев, да где-то далеко лаяла одинокая собака. Юный путник прислонился плечом к шершавому стволу вербы и долго стоял, прислушиваясь и вглядываясь в контуры ближних хат. Мех его шапки, плотно сросшиеся над переносьем брови и даже ресницы курчавились инеем. Черные глаза блестели настороженно, как у охотника, приблизившегося к тому месту, где прятался опасный, сильный зверь.

Наконец, очевидно, приняв какое-то решение, паренек сунул правую руку за пазуху и, нащупав там что-то, начал медленно пробираться к хате с колодезным журавлем во дворе и двумя высокими тополями у ворот.

С тех пор, как гитлеровские войска заняли село, Мария Бойченко ни разу не зажигала по вечерам огня в своей хате. Работу по хозяйству она старалась закончить засветло и, как только за окнами сгущались сумерки, закрывала поплотнее ставни и укладывала детей спать на печке. Просидев несколько часов в темноте неподвижно, пугливо прислушиваясь, не раздастся ли где-либо на улице выстрел, не послышатся ли крики и топот ног, Мария укладывалась рядом с детьми, но засыпала только под утро, уткнувшись в мокрую от слез подушку.

Не спала молодая хозяйка и в эту ночь. Она лежала с открытыми глазами и думала свою горькую, бесконечную думу… Вдруг ей показалось, что в окно кто-то тихо постучал — три робких удара. Приподнявшись на локте, Мария прислушалась. Тишина, только сверчок трещит за печью и ставня скрипит на ветру. “Послышалось”, — решила Мария, но не успела прилечь, как снова раздались три удара, уже более громкие и настойчивые. Соскочила на пол и подбежала к окну.

— Кто тут? — спросила, порывисто дыша в холодное, заиндевелое окно.

В ответ послышалась мелкая четкая дробь. Ее выбивал пальцами по ставне тот, кто стоял под окном. Мария, как была — босая, в одной рубахе — бросилась в сенцы. Сдерживая дыхание, притаилась у холодных дверей.