– Нет. Откуда нам знать? У нас ни карты, ни хера! А таблички с окрестных домов сбиты, даже не знаем, где сами сидим. Просто догадываемся, что где-то глубоко в жопе!

– А нам надо оставить в этом госпитале вот их, – лейтенант откинул угол брезента, который я поначалу и не заметил. Под откинутым брезентом, посредине между бойцами, на красном одеяле лежали два сильно обгоревших трупа. Очень сильно обгоревших, одни кости и сапоги, больше ничего.

– Мы их можем потерять при попытке прорыва, а хотелось, чтоб пацанов похоронили по-человечески. Это танкисты из нашего сопровождения. Имён я, к сожалению, не знаю. У них и документов-то не осталось никаких. Из "Мухи" их подбили, – лейтенант, по лицу ему дашь не более двадцати, снял каску.

Боже мой! Лейтенант оказался седым! Седым – в двадцать лет!

– Ни хрена! – вырвалось у меня. – Весь седой!

Кушать расхотелось моментально. Я обмяк, сердце защемило. Мне снова стало больно. Больно за лейтенанта, за его десантников, за танкистов, за всех нас, за всех солдат необъявленной чеченской войны. И за родителей, которые получат похоронки и умрут от горя, умрут вместе со своими сыновьями, навсегда искалечив свои души гибелью ни в чём неповинных детей.

Не услышав моего восклицания, летёха продолжал:

– Их трое было. Эти выбраться не смогли… Когда мы их подбирали, они ещё горели. А третий… третий вылез. Так снайпер, сука, сначала в одну ногу его ранил, потом в другую. Так он и лежал, кричал, помощи просил… Он знал, что мы рядом и что мы видим его, тоже знал. И снайпер, сука, знал, что мы рядом. А у меня из двенадцати подчинённых – осталось двое…