С треском хлопнула форточка, в комнату ворвался ледяной холод - будто северный ветер по ошибке залетел в наш теплый городок, чтобы кружиться над моей головой и хохотать, завывая: "Умрешь! Умрешь!"
На полочке желтели гордо вскинутые крылья фосфорного орла - при свете дня он выглядел безобидно, зато ночью внушал ужас: один светился во всем доме, наблюдая за нами... Теперь я смотрела на него без всякого прищура и думала, что обязательно умру, как бабушка Таня. Мы все - умрем, потому что смертны, а этот орел останется, переживет нас и будет пугать других детей, пока те, в свою очередь, не умрут, оставив сгусток страха в этой - или другой, неважно - комнате. Арифметика смерти оказалась простою и понятной, как дважды два.
Ровное сопение Сашеньки и бесшумный сон мамы не успокаивали: однажды я должна была умереть. Так говорила миледи в "Трех мушкетерах": "Я погибла! Я должна умереть!"
Я все-таки уснула в ту ночь, но безмятежность детских снов отныне была для меня недоступной.
ГЛАВА 2. МЫ С САШЕНЬКОЙ
Наутро после похорон бабушкин дом выглядел совсем иначе, чем ночью, лишившей меня детства: открытые ставни впустили в комнату свежее дыхание сада, солнце потешалось над призраками, а фосфорный орел вновь стал сморщенной статуэткой, бояться которой при свете было так же противоестественно, как любоваться ею в темноте. Вслушиваясь в утренний шелест большого дома, я начала будить Сашеньку, не в силах справиться с грузом своего нового знания. Сестра не хотела просыпаться, прятала сонное лицо с нежными рубчиками - отпечатками простыни, сбороненной в гармошку.
"Ты умрешь, - сказала я торжественно. - Мы все умрем".
"И что? - Сашенька зевнула, показав ребристо-розовое, как у кошки, небо. - Я знаю".
"После смерти ничего не будет. Все станут жить дальше, а тебя положат в гробик и закопают. Как бабушку Таню".
"Ну и ладно", - легко согласилась сестра. Она вылезла из постели и прошлепала мимо меня в ванную, обдав по дороге теплым запахом молока и малины - даже через пятнадцать лет ее кожа сохранит этот запах. Ночной ужас таял на свету, но тут же возвращался, обнимал меня снова - с тоскливой болью, тянущей за жилки, как за ниточки. Я поняла: этот страх останется со мной навсегда.