Сатьякама что-то заказал для всех троих, а Лёня сидел, улыбался, как будто это ему, а не шоферу Ананде нашли невесту без непосильного калыма.

Им принесли металлические тарелки с невидимой, очень горячей едой, дали какие-то подозрительные ложки. И Лёня стал наворачивать, обжигаясь, прихлебывая чай с чьим-то, неведомо чьим, молоком из накаленного железного стакана. Я думала, что меня хватит кондратий. Тем более один из возлежавших в белых одеяниях курильщиков (по-видимому, опиума) поднялся, зашел за куст и сел там какать. Потом он вышел из-за куста — это мои этнографические наблюдения! — на той же самой колонке намочил кусок дхоти (такая длинная материя, опоясывающая чресла) и аккуратно подмылся.

В общем, когда мы поехали дальше, все русские люди смотрели на Лёню, как на законченного самоубийцу.

Серьезно, я так переживала, что даже забыла: до этого кошмарного ресторанчика или после счастливец Ананда остановил машину около моста через священный Ганг — в том месте он был неширокий. Вернее, она. Индусы зовут Ганг — Гангой-Матерью. Река светилась. Я ее потрогала рукой. А на берегу росло огромное дерево, в котором жили большие светляки, гораздо больше наших, даже колхидских. Они роились в его ветвях, распространяя свет в радиусе метров пяти, причем это дерево своей кроной так высоко уходило в звездное небо, что снизу небо и дерево смахивали на песочные часы, в которых пересыпались звезды.

Отсюда начинался подъем на крутые холмы с глубокими расщелинами, ибо именно в этом месте Индо-Гангская низменность переходит в предгорья Гималаев. Заметно похолодало. Теперь мы ехали сквозь густые леса, где, я слышала, можно встретить страшную гамадриаду — огромную кобру, которая питается змеями. Из ночного мрака фары вдруг высветили одинокого, быстро шагавшего человека.