Кое-кто из них зовет меня «Круз» или «юнга», считая, что в таком возрасте я никакой ещё не мистер. Но капитан — никогда. Для него я всегда мистер Круз, и теперь я и сам уже начал думать о себе как о мистере. Всякий раз, когда я возвращаюсь домой, в Лайонсгейт-Сити, в увольнение, и мама и сестры зовут меня Мэтт, собственное имя первые несколько дней звучит для меня непривычно.

— Аэростат в направлении «один час», примерно в километре от нас и на тридцать метров выше.

— Благодарю, мистер Круз. — Последовала пауза, я знал, что капитан осматривает огромные панорамные иллюминаторы командной рубки. Поскольку она находится далеко от носовой оконечности корабля, возможность увидеть из нее что-нибудь, находящееся высоко над нами, ограничена. Вот почему на передней марсовой площадке всегда стоит наблюдатель. «Авроре» нужны глаза на макушке.

— Да, теперь я вижу. Отлично, мистер Круз. Вы сможете разобрать его название? Мы осветим его.

На передней стенке командной рубки установлен мощный прожектор, и теперь его луч прорезал в ночи сияющую полосу и уперся в аэростат. Тот пребывал в плачевном состоянии, его оболочка сморщилась и опала. Или теплый воздух вытекал из нее, или горелка плохо работала.

— «Стойкость», — прочел я в переговорную трубу.

Похоже, прочность аппарата подверглась чересчур серьезным испытаниям. Может, ураган порвал оболочку или ударил его обо что-то. И по-прежнему никаких признаков пилота в гондоле.

Из переговорной трубы доносилось жестяное бормотание — капитан в командной рубке совещался с офицерами.

— Его нет в полетном листе, — услышал я слова мистера Торби, штурмана.

Каждый воздушный корабль должен перед отправлением зарегистрировать план полета. Если корабля нет в полетном листе, значит, он или нарушитель, или по какой-то причине отклонился от курса.

— Вам что-нибудь говорит о присутствии пилота, мистер Круз? — спросил капитан.