Не вдруг, не сразу я «почувствовал» дивизию. Конечно, то был период, когда мне очень крепко пришлось и перестраиваться, и в чем-то переучиваться самому. В целях самообразования использовал регламентирующие документы и другие материалы, которые отражали сложившуюся тогда у нас теорию боевого применения ВВС, обобщенный опыт использования авиации, организации управления ею. Многое давали и различного рода учения, проводившиеся командованием округа.

Там и услышали мы черную весть: фашисты вероломно, на всем протяжении наших западных границ, вторглись на территорию СССР, бомбили города. Потом постепенно стала проясняться для нас вся драматичность ситуации, сложившейся для многих летных частей, дислоцировавшихся в приграничных округах.

Трудно, почти невозможно передать в полной мере то состояние, что испытывали в летние и осенние дни сорок первого года воины боевых частей, на долю которых выпало прикрывать дальневосточные границы СССР. Остро ощущать смертельную опасность, нависшую над Родиной; быть обязанным, уметь, страстно желать бить врага в открытом бою; испытывать величайшую к нему ненависть, злость, нетерпение — и оказаться вынужденным издали следить за происходящим. Наверное, если бы собрать все письменные и устные рапорты и заявления, подаваемые тогда по всей стране, из них получился бы Монблан лаконичных, но предельно выразительных документов.

Не избежал этой участи и я. Но командующий фронтом Иосиф Родионович Апанасенко был краток: «Не торопись, здесь тоже не посиделки». Ему, герою гражданской войны, комдиву легендарной Первой конной и коммунисту с 1918 года, я по сей день благодарен за постоянное внимательное и заботливое ко мне отношение, за уроки, которые получил от него в пору командирского своего становления.