Бригадир и черноволосый мужик в застиранной солдатской гимнастёрке покашляли и пошли из избы на улицу.

После ужина хозяйка повела Ивана Фёдоровича в холодную избу, которая показалась ему ещё чище и просторнее жилой. У окна стоял единственный стул, покрашенный охрой, у задней стены — такого же цвета деревянная кровать. На большом непокрытом столе лежала стопка книг.

— Городские девки оставили, — объяснила Фёкла Семёновна, убирая книги на подоконник: — В прошлом году жили. Мария моя говорит — без политического значения книжки-то, про любовь… Долго у нас погостишь?

— Как управлюсь. Я в командировке, материалы о Советской власти собирать буду.

— А что о них собирать? — удивилась Фёкла Семёновна. — Все на виду. Неужто нашего председателя Совета мы не знаем? Или взять Марию мою. Она в райисполкоме работает, по массово-культурной части. Все знают, хоть кого спроси…

— Не о них речь, Фёкла Семёновна. Я о погибших героях материалы собираю, которые здесь Советскую власть устанавливали.

— Ну, этих не грех добрым словом помянуть. Крепкие люди были. Не то, что моя: крути-верти, а понятия настоящего о жизни нет. Недаром её Тихон Андреич мельницей звал. Мельница и есть, хоть и родная моя дочь.

— Ну как живёт-то Мария? Как она, замужем?

Фёкла Семёновна махнула рукой:

— Как живёт? Ничего живёт. Скоро в гости будет, сам увидишь… — И, переведя разговор на другое, добавила: — Отдыхай ложись. Вижу: устал ты с дороги, даже с лица спал.

Хозяйка ушла. Иван Фёдорович задумался: скрывает от него что-то Фёкла Семёновна. О Марии говорит неохотно. И характер у неё изменился: раньше редко уступала мужикам, а вот черноволосому уступила, сразу послушалась.

Потянулись длинные летние дни. Вечерами вспоминали они вдвоём прожитое и пережитое. Фёкла Семёновна часто жаловалась старому другу на беспорядки в бригаде. Доставалось ленивым и нерадивым, а больше всего — бригадиру.