— Молодо-зелено, Семёновна. Дай срок, обломается и хорошей хозяйкой будет. А к Марии у меня душа лежит…

Да и ты не старый, говорю ему. А сама думаю себе: «Ну, слава богу, на разумного человека Мария моя напала…»

Я было совсем к свадьбе приготовилась, хоть и плоховато жили тогда. Сам знаешь, по двести граммов на трудодень приходилось, но брагу поставила, ведь единственную дочь отдавала…

Как-то сижу я под вечер, у окошка, Марию поджидаю. Заходит, гляжу, Тихон. Поздоровался, сел на лавку и молчит. Я его смехом и спрашиваю: «Чего, женишок, помалкиваешь? Или невеста разонравилась?»

— Прости меня, Фёкла Семёновна, — отвечает. — Не жених я Марии больше.

Рассердилась я на него, правду тебе скажу. Как ни верти, а Мария мне родная дочь, вся деревня о свадьбе знала, и на тебе: отказывается жених от Марии. Сам посуди — стыд какой… Пришла домой дочь-та, я взяла её в работу. Чего, говорю, ты, болтушка, наделала, сказывай. А она тоже кричит на меня, как на собрании выступает:

— Тихон Макаров для меня несознательный и антисоветский тип. Я о нём и думать не хочу…

И пошла, и пошла по-книжному: разрушитель, говорит, он колхозной жизни, тёмный элемент. И меня тем разом отчитала за культурную отсталость. Сознаюсь тебе, отодрала я её тогда за космы. Заревела она и ушла в холодную избу… На другой день узнала я от баб, какая межа легла между ними. Так дело-то было. Собрались члены правления и актив, разговор у них шёл насчёт оплаты на трудодень. В сорок восьмом и сорок девятом году у нас засуха была, помнишь сам… Тихон и нынче членом правления выбран. Он молчал больше тогда… Начала тут Мария моя высказываться. Не выдержал жених-то и говорит ей: