Модест Орлович знал одно полновесное английское предложение-вопрос: "Вэа ар ю фром?" - то есть "Вы откуда?", и, кроме того, немало еще отдельных слов, в основном существительных. Этот запас помогал ему объясняться с иностранцами в стиле "беспроволочного языка", изобретенного еще итальянским футуристом Маринетти, то есть без глаголов. "Пэйнтер, обычно представлялся он, похлопывая себя ладонью по груди. - Грэйт пэйнтер. Май хаус, - следовал циркулярный жест, очерчивающий мастерскую. - Гэст гуд. Фрост, а? Раша, Уинтер. Вэа ар ю фром?"

Палмер между тем, с восторгом глядя на высокого и тощего художника ну, просто воплощение князя Мышкина! - восклицала на своем вирджинском, добавляя иногда слипшиеся, как засахаренный попкорн, русские слова. Вот что приблизительно получалось. "Я из Страсбурга, Вирджиния. У нас тоже бывает зимея. Нет-нет, я не боюсь русски мэрроуз. Я так счастлива, огромное спасибо! Значит, вы маляр, сэр, а этот ваш друг, босой джент-льмен, очевидно, водопроводчик, не так ли? Это просто чудесно! Спасибо за костеприемствоу!"

Орлович немедленно и бодро ответствовал: "Гуд. Фуд. Водка. Бир. Фак. Тэйбл. Чэар. Глас. Плэйт. Пэйнтинг. Грэйт. Вуаля!"

Чувакин даже пасть раскрыл от восхищения. При нем развивался почти понятный разговор на непонятном языке. "Про ребеночка спроси, Модест!"

Орлович двумя ладонями и подбородком вопросил про синий сверток: "Чайлд? Чайлд? Мазер? Фазер?"

Палмер не успела ответить. Оцинкованная дверь распахнулась, чтобы больше уже в этот вечер не закрываться. Ввалилась толпа каких-то румяных и пьяных. Поражала взволнованная искаженность лиц и изысканность одежд. В кучу сваливались дизайнеровские пальто с пелеринами, разматывались многоцветные шарфы. Целая команда голенастых девок. Жирноватые сицилианцы. Большой русский молодец, под косматым жилетом голая грудь с крестом. Все говорили разом, никто не слушал друг друга.