Он писал неторопливо, старательно выводя каждую букву. Из мелких убористых букв образовывались слова, фразы, строчки. Вначале они имели ярко-фиолетовый цвет, потом бледнели, как бы растворялись и исчезали.

Шараборин сидел с застывшим, окаменевшим лицом. Только уши его, большие, мясистые и оттопыренные, как-то странно шевелились.

- Все, - сказал человек в джемпере.

Шараборин сбросил с себя простыню, несколько раз осторожно провел большой шершавой ладонью по бритой голове и недовольно спросил:

- Опять обратно? - зрачки его глаз сузились.

- А вы думали? - бросил тот, укладывая в чемодан бритву, пасту, флаконы, кисточку.

- Я думал не так. Отдыхать надо. Опасно, однако. Ищут меня. Ты обещал в жилуху определить.

На лице человека в джемпере отразилось раздражение. Его тонкие губы поджались.

- Я знаю, что обещал. Еще рано говорить об этом.

- Зачем рано? Надо говорить. Мне своя шкура дорога. Словят меня в тайге. Как ни петляй - дорога одна. Много людей в тайге. Кончать пора, - и тяжелые глаза Шараборина, точно пауки, поползли по фигуре человека в джемпере, задержались на его левой руке, где на среднем пальце разноцветно играл в перстне дорогой камень.

Насупив редкие, колючие брови и сощурив глаза, человек в джемпере спросил:

- Сколько лет вам дали?

- Десять.

- Сколько отсидели?

- Однако, один год...

- Так вот, если будете ныть и пороть всякую чепуху, я могу помочь вам отсидеть оставшиеся по сроку девять лет.

Шараборин промолчал, застыв в неподвижности. Только руки его, большие, точно грабли, и неуклюжие, не находили себе места: они то потирали толстые колени, то мяли одна другую, то появлялись на кончике стола.

- Когда сможете добраться до Оросутцева?

Шараборин почесал голый затылок.