Больше для голоса. А чтобы он не скучал в одиночестве, так с ним и курица одна… Где с них яиц этих наберешься… Коли и заведется порой в гнезде, так же малый им и полакомится, сырые наловчился пить… — и Остап кивком головы указал в окно на Пилипчика, который умывался у жолоба ключевой водой, поднимая целые фонтаны брызг, расцвеченных всеми цветами радуги в лучах утреннего солнца.

Лейтенант слушал Остапа и улыбался кончиками губ. Остальные молчали, сохраняя на своих лицах какое-то странное деревянное выражение, будто ни одно слово не доходило до их сознания и не затрагивало. Лейтенант скупо бросил в ответ:

— Однако ты болтлив, старый пень, точно в три жернова мелешь.

— Отчего же вы ругаетесь, товарищ? — недоумевающе спросил Остап, нарезая буханку хлеба.

— Ругаюсь? Какая там ругань? Тебя надо погонять хорошенько, чтобы шевелился проворней. Вместо этой куриной басни взял бы эту курицу да на сковородку, вот и вышел бы завтрак на славу.

— Да что вы, товарищок, какая сытость с одной курицы, пользы с нее все равно, как с того рака.

— Рака, рака… — передразнил его лейтенант. — Кислым молоком додумался командиров угощать.

— Простите меня, не знаю, чем я вас разгневал, что вы меня так обижаете…

— Ладно, ладно, пошевеливайся… — более миролюбиво сказал лейтенант и спросил: — Синий мост знаешь?

— Этот, что на железной дороге? Знаю.

— А дорогу к нему?

— Какая там дорога? Через село, потом через поселок и сразу же мост…

— А через лес?

— Лесом? Зачем? Там никто не ходит, да и неудобно по болотам, и дорога куда длиннее.

— Кому неудобно, а военным везде удобно. Понятно тебе?

— Почему же не понятно, торарищок? — Остап говорил уже с ним без всякой охоты. Обычный прилив красноречия, когда приходилось говорить Остапу с новыми интересными людьми, опал, сник, и Остап говорил уже вяло, довольно равнодушно потчуя гостей.