Конвоиры куда-то скрылись. Да и не было особой нужды стеречь истомленных людей, убегать им все равно было некуда: почти с трех сторон протекала река, широкая, с крутым обрывистым берегом. Видно было, как вскипает воронками стремнина, и они бешено кружатся, исчезают. На их месте бьет из глубины вода, словно шумит родник, вскипая узорчатой пеной, бугрится и так же внезапно пропадает, оставив на поверхности прозрачные пузыри, которые еле поспевают за быстриной. Василька, как зачарованный, глядел на стремительный бег реки, и когда посмотрел в другую сторону, где стояли немецкие обозы, танки, ему показалось, что и танки, и машины, и даже огромные штабели дров и бревен поплыли по земле, поплыли быстро-быстро, словно наперегонки. Он зажмурил глаза и, когда снова раскрыл их, все оставалось на месте. Около машин суетились немецкие солдаты, чистили оружие, что-то перегружали. Некоторые спускались по круче к реке и, раздевшись по пояс, мылись там. Только брызги воды летели во все стороны, и горячо поблескивали на солнце голые солдатские спины. Сильно пригревало солнце, кружил голову смолистый запах бревен, и Василька задремал, уткнувшись в кучу коры, опилок, щепы, которыми была тут усыпана вся земля.

Вскоре он проснулся от чьего-то крика. Крик был таким отчаянным и пронзительным, что все сидевшие вблизи невольно втянули головы в плечи, а мать привлекла Васильку к себе, обняла и торопливо говорила ему:

— Ты не слушай! Не смотри. Ты вот лучше усни…

Но разве можно было уснуть! Из-под материнской руки Василька заметил необычайное движение около штабеля дров. Два фашистских солдата тащили за штабель девушку лет шестнадцати. Бледная, растерзанная, она упиралась изо всех сил, и ноги ее волочились по земле, разгребая песок и опилки. Сорванным, осипшим голосом она кричала уже еле слышно:

— Мама, мамочка!

Солдаты тормошили ее, пьяно хохотали ей в лицо. Седенькая женщина не отступала от них на на шаг.