- Ну, как?- с гордостью спросил он.- Случалось вам видеть что-либо прекраснее этого оттиска? Смотрите, как тонко и четко выделяется каждый штрих! Я сравнил свой экземпляр с дрезденским, и тот показался мне каким-то расплывчатым, тусклым. А какова родословная! Вот!- Он перевернул лист и ногтем указательного пальца так уверенно стал водить по пустой бумаге, отмечая места, где должны были находиться пометки, что я невольно взглянул, уж нет ли их там на самом деле.- Это печать коллекционера Наглера, а здесь Реми и Эсдайля; ну могли ли мои знаменитые предшественники предполагать, что их достояние когда-нибудь попадет в такую комнатушку!

Мороз пробегал у меня по коже, когда этот не ведающий о своей утрате старик изливался в пылких похвалах над совершенно пустым листом бумаги; невыразимо жутко было глядеть, как он со скрупулезной точностью кончиком пальца водил по невидимым, существующим лишь в его воображении знакам прежних владельцев гравюры. От волнения у меня перехватило горло, и я не мог произнести ни слова в ответ; но, взглянув случайно на женщин и увидев трепетно протянутые ко мне руки дрожащей от страха старушки, я собрался с силами и начал играть свою роль.- Замечательно!- пробормотал я.- Чудесный оттиск.

И тотчас же лицо старика просияло от гордости.

- Это еще что!- ликовал он.- А вы посмотрите на его "Меланхолию" или "Страсти" в красках- второго такого экземпляра на свете нет. Да вы поглядите только, какая свежесть, какие мягкие, сочные тона!- И снова его палец любовно забегал по воображаемому рисунку.- Весь Берлин, со всеми своими искусствоведами и антикварами перевернулся бы вверх тормашками от зависти, если бы они увидели эту гравюру!

Бурные, торжествующие потоки его слов изливались целых два часа.